Alena Kogan

9
 

Alena Kogan

Contemporary Artist

«Во что я верю? Наверное, я верю в людей, в их судьбы. На протяжении всей своей жизни я случайно встречаю людей, которые делятся со мной удивительными историями, и некоторые из них становятся для меня знаковыми, базовыми частями несуществующей теории жизни, основами моей внутренней философии», — сказала мне Алёна, когда делилась своей историей. 

Мы тоже познакомились случайно. Я бродил по музейной площадке во время монтажа нового выставочного проекта, фотографировал, знакомился с художниками. Я зашёл в полностью чёрную комнату с высокими потолками, где монтировалась новая инсталляция. В комнате было несколько человек: художник и его ассистенты. Они натягивали красные ленты, которые шли от потолка и сходились внизу, образовывая конус. В моих руках была камера, я снимал видео о выставке, поэтому моё присутствие никого не смущало, и я мог свободно передвигаться по площадке и слушать. Разговаривали двое: мужчина и женщина.

— Вот эта конструкция, к которой крепятся белые ленты, весит килограмм сто, её нужно фиксировать очень хорошо, чтобы она никого не прихлопнула. 

— Да, Алён, сделаем всё крепко. Реально страшно под ней стоять, чувствуется какое-то давление в пространстве.

— О, интересно! Я не планировала такой эффект, но он очень вписывается в концепцию. Люблю моменты, когда работа начинает «сама себя рисовать»!

— Алён, знаешь, о чём я думаю, когда смотрю на твою инсталляцию? Что она вообще про духовный путь каждого человека, а не только про революцию. Вот этот красный конус как образ сил человека, которые он копит, чтобы наконец-то совершить новый рывок в творчестве, в духовном развитии — да в чём угодно. Вот у меня как: я коплю силы, работаю над собой, и вот как только ловлю себя на мысли, что меняюсь в лучшую сторону, меня сразу начинает что-то отвлекать. Я начинаю злиться на людей, которые вдруг откуда-то появляются и нагружают меня проблемами, случаются неожиданные и неприятные события, которые выбивают  из колеи. И в итоге от этих сил, которых было так много, не остаётся ничего, как и от этого большого красного конуса, который растворится, проходя через белый потолок. А потолок — это и есть те обстоятельства и проблемы, которые отвлекают нас от работы над собой. Точно так же и с революцией. У её истоков всегда очень сильная идея, убеждённые и верные ей люди, благие намерения, но чтобы отстоять их, нужно пройти через сопротивление среды, в борьбе с которой теряются все силы, и в итоге от идеи остаётся что-то невзрачное и слабое. 

. — Интересный взгляд, я обязательно запишу его. Я часто удивляюсь, насколько по-разному люди воспринимают одни и те же события. И в моей работе каждый зритель будет видеть своё. Сейчас, работая над инсталляцией, я стараюсь собрать разные мнения о теме, которой она посвящена. Это помогает мне лучше её осмыслить. Я очень хорошо понимаю работу визуально, буквально вижу и чувствую каждую линию, но концепция ещё оформляется. 

— То есть ты сначала делаешь, а потом думаешь? — довольно неожиданно и резко спросил я. 

— Хороший вопрос. Я, кстати, довольно часто его слышу и уже давно дала ответ на него, по крайней мере, самой себе. Не существует никакого «думанья» и «деланья» или, как любят говорить, идеи и исполнения. Есть непрерывный процесс, в котором живёт и слово, и дело. Всё происходит канонически: «Вначале было слово». Тема появляется в словах или сразу в образах. Она вызывает интерес, она интригует. Вначале она всегда кажется очень понятной. Ты кричишь: «Я знаю, я знаю, что это! Я знаю, как сделать! Ах, какая классная идея!» А потом ты как будто отходишь в сторону от своей «бесподобной» первой мысли и смотришь на неё, как через бинокль с обратной стороны, с огромного расстояния. Ты начинаешь читать, думать, искать информацию, рисовать, делать макеты — всё вместе. Ты вытаскиваешь из мозга и души всё до самого мимолётного воспоминания, имеющего отношение к этой теме. Ты собираешь в кучу всё: и свои зарисовки, и известные визуальные образы, и мысли, сказанные как великими, так и обычными людьми, и все смыслы сказанного слова. Ты собираешь огромный ком. И тут надо принять решение. Ты выбираешь главную линию темы – те смыслы и те образы, которые наиболее трогают тебя, ради которых ты берёшься за неё. И ты разрушаешь всё, что так тщательно собирал. Необходимо  убрать всё лишнее и оставить суть. Вот в этот момент начинает появляться та работа, которая возникнет в материале. И чем дальше ты строишь её, рисуешь её на бумаге или в пространстве, тем больше смыслов и визуальных решений ты находишь в ней и тем большее в ней тебе кажется неважным, и ты избавляешься от этого. И вот тогда рождается название. Название — это  ключ к работе, это то, что открывает для зрителя дверь в тот мир, где был только один художник. Поэтому оно очень важно. Название — это то самое слово, которое замыкает весь путь, который прошёл художник. Это то слово, которое появляется только в конце.

— И тебе действительно интересна тема революции? Что тебя задевает в ней? 

— Мне недавно французская журналистка задала аналогичный вопрос. Только он был сформулирован несколько иначе: «Работали ли вы с темой революции до этого проекта?»  Нет, я не работала плотно с этой темой, но когда организаторы проекта задали её, мне стало бесконечно интересно. Слово «революция» — очень многослойное понятие. Чем больше я читала, смотрела и думала об этом, тем более широкий спектр вопросов открывался передо мной. В начале работы меня спросили: «Что для вас революция?» И я, не подумав, ответила: «Красота!» Однако я имела в виду не красоту убийства и разрушения, а красоту неудержимой энергии, сконцентрированной в некий клин, конус, направленный удар, таран. В моём личном ощущении, революция – это энергия разлома. 

— Алён, извини, что отвлекаю, сейчас конструкцию будем монтировать, станет шумно. На сегодня можем закончить работу, — говорит один из ассистентов. 

Мы попрощались с рабочими и вместе вышли из музея. Я представился Алёне, объяснил, почему сразу начал задавать вопросы, и показал свой журнал. Она предложила подвезти меня домой. По дороге мы разговорились. 

— Алён, когда ты поняла, что ты художник и хочешь заниматься только искусством и ничем другим?

— В детстве и юности я не мыслила себя художником. Мои родители — математики-шестидесятники. Они преподавали в университете и были очень увлечены своей профессией. Я жила в их мире — мире научно-исследовательских институтов, формул, передовой науки, рассказов об открытиях. Они заразили меня своей увлечённостью. Я поступила в университет на специальность «Вычислительная математика и кибернетика» и только к концу обучения поняла, что это не моё.

Я всегда очень много читала, просто «глотала» книги, придумывала целые истории, рассказывала и записывала их. Но профессия художника была для меня немножко табу. Мне кажется, я боялась тогда. Почему-то помнится, что папа часто мне говорил об ответственности в творческой профессии. Наверное, я боялась этого.

И я решила всех обмануть и, в первую очередь, себя. «Я не буду художником — вдруг у меня не получится? Лучше я буду изучать искусство, писать, рассказывать  о нём», — размышляла я. Тогда я была в полном восторге, потому что наметился новый путь. После окончания университета я уехала на год по распределению в Москву. На работе молодой специалист был не особо нужен, и я целыми днями ходила по выставкам, театрам и библиотекам. Новая тема открывалась для меня всё больше и больше. Я просто упивалась этим ощущением. Я писала огромные статьи, устроилась экскурсоводом в музей, много и вдохновенно говорила об искусстве. Мне казалось, что я знаю, как оно рождается. У меня появилась мечта — стать искусствоведом. Скорее всего, так бы и случилось, если бы не одна встреча. Это была очень образованная и внимательная женщина, она занималась историей музыки и была довольно известной. Мы случайно разговорились на каком-то модном вернисаже. Помню, как я восторженно рассказывала ей о своих чувствах и новых открытиях, о том, как я мечтаю быть искусствоведом, о моём любимом художнике Паоло Уччелло. Её вопрос прозвучал совершенно неожиданно: «Скажи, кем ты хочешь быть? Журналистом? Музейным сотрудником?» Я опешила. Услужливое воображение быстро нарисовало серию картинок. «Нет, я хочу быть искусствоведом, анализировать искусство, изучать его». Её ответ изменил всю мою дальнейшую жизнь. 

— И что же она сказала? 

— Вот её слова: «Чтобы понять, что происходит в голове у художника, нужно либо, как Константин Сомов, родиться в семье хранителя Эрмитажа, вырасти среди эрмитажных залов, среди скульптур и картин, которые бы вошли в твою жизнь с самого начала, как первые понятия о мире. Либо ты должна проводить всё своё время, наблюдая за художником и анализируя то, что с ним происходит. Буквально стоять за его спиной, смотреть, как он двигает кисточкой по холсту, как он вытирает её об штаны, как пьёт пиво, выбрасывает пустую банку и выходит покурить. Тебе нужно не переставая наблюдать за ним и пытаться каким угодно образом почувствовать, что происходит у него в душе и в голове, когда он создаёт свою работу. Либо взять в руки инструмент, кисточку, стек, резец, и попробовать, хотя бы попробовать выразить в изображении то, что существует только в мыслях и на словах. Только так можно хотя бы приблизительно понять, как рождается чудо».

Бывают такие слова, которые в одну секунду меняют всё. Я представила, как слежу за созданием какой-то работы, и вдруг поняла, что мне бесконечно неинтересно быть этим наблюдателем, что мне интереснее эту работу делать. С этого момента началась моя карьера художника. Я в тот же день поехала в студию в ДК Горбунова, а через год уже в Ленинграде поступала в «Муху».

— Расскажи про то время, сложно приходилось?

— Нормально приходилось. Есть два фильма, которые вышли тогда и которые довольно точно описывают это время и город: Алексея Учителя «Рок» и ещё один фильм, не помню чей, — «Город». Я приехала в Питер в 88-м году с папкой работ и с горячим желанием учиться. У меня был план подготовиться к поступлению в «Муху», а мой старый друг собирался меня встретить и помочь мне устроиться дворником, чтобы я получила прописку и место в общежитии, но его не оказалась в городе. Он был альпинистом и улетел устранять последствия землетрясения в Армении.

— Почему дворником? 

—«Поколение дворников и сторожей потеряло друг друга в просторах бесконечной земли», — это из песни Бориса Гребенщикова. Питер тогда был городом с лимитированной пропиской. Без отметки в паспорте тебя не брали на работу и вообще могли выслать из города, поставив на последней странице так называемый «большой штамп» — запрет на проживание. А готовиться к поступлению в художественный вуз надо было именно здесь. Существовал список профессий, на которые был открыт лимит. Многие будущие художники, актёры, писатели, музыканты, поэты, приезжая в Питер, сразу устраивались на работу сторожами, дворниками и малярами, чтобы получить прописку, подрабатывать и параллельно учиться. Меня с моим университетским прошлым никуда не брали — был запрет на приём людей с высшим образованием на «лимитные профессии». Стране надо было, чтобы инженеры отрабатывали свой долг родине на производствах, а не халтурили, подметая улицы. Встал вопрос, где жить. Сначала жила у друзей, потом какое-то время жила на Московском вокзале. В офицерском зале ожидания стоял прекрасный диван, и мы с моей подругой Леной ночевали на нём — спасибо сердобольной охране. Утром умывались и бежали рисовать в легендарную студию Суворова на Коломенской, 14, по дороге съев какую-нибудь булочку. Понятное дело, что долго так продолжаться не могло. 

— И как разрешилось всё?

— Друзья посоветовали устроиться на работу в военизированную охрану в Медвежий Стан (было тогда такое известное место). Склады под открытым небом охранял отряд стрелков ВОХР, состоящий в основном из будущих студентов или неудачливых абитуриентов Мухинского училища, Академии художеств и Театрального института. Давали прописку и место в общежитии, работа сутки через двое, а в остальное время – рисовать. Красота! Меня сразу взяли на работу, поселили в страшноватом общежитии, выдали шинель. Как это дико сейчас ни звучит, я была абсолютно счастлива. Сутки через двое, два часа через два. Два часа ты стоишь на вышке, два часа отдыхаешь. На самом деле я рада, что через неделю приехала паспортистка, обнаружила у меня высшее образование в трудовой книжке и выгнала меня оттуда. Но тогда, конечно же, я рыдала взахлёб: только всё так прекрасно устроилось! Но сейчас я понимаю, что долго бы там не протянула — темноты боюсь, да и график очень жёсткий, не успеваешь отдыхать. К моему счастью, в этот же день в Питер вернулся мой друг и помог мне устроиться дворником. Меня поселили в расселённый шестиэтажный дом на Литейном, в огромную пустую квартиру во внутреннем дворе, — в доме, кроме меня, не было больше ни души, он был на аварийном ремонте. Я неделю боялась по ночам спать, но потом ко мне переехали две мои подруги из студии, и мы зажили такой арт-коммуной. По очереди кололи лёд, убирали мусор, к девяти часам я шла на «развод караула» дворников  и дальше бежала на учёбу — и так каждый день. С утра до шести вечера студия, рисунок и живопись, с шести до одиннадцати — подкурсы в Мухе. А в соседнем дворе НЧ/ВЧ — клуб художников, рок-музыкантов, кинематографистов, актёров. Уличные концерты — «АукцЫон», «Ноль», Гарик Сукачёв. Всё было просто прекрасно: есть крыша над головой, есть еда, есть цель и место, где эту цель можно достигнуть. Такая была история. И я не вижу здесь ничего героического — половина моих друзей жила так же. 

Алёна подвезла меня до самого дома. Прощаясь, мы договорились увидеться на открытии выставки. Ещё несколько дней после нашей встречи я думал, как же много сил ей пришлось потратить и какой длинный путь пройти, чтобы назвать себя художником. Кто сейчас из студентов той же «Мухи» работает дворником, охраняет склады с винтовкой в руках и живёт в холодном расселённом доме только ради того, чтобы заниматься по-настоящему любимым делом? Таких единицы. А сколько расслабленных татуировщиков, художников и музыкантов ушли из университетов и сейчас сидят в барах, лениво попивая сидр? Таких большинство. Вторые называют себя творческими личностями, а первые, как чумы, боятся этого слова и каждый день работают, потому что по-другому не могут. Им не до рассуждений о креативе, а как бы успеть сделать всё то, что рождает воображение, где бы найти возможность и средства, чтобы работать и не останавливаться. И не для кого-то — только для себя и для истины, которую они ощущают, когда творят. Они работают не для людей, не для пользы, а только ради своего дела, и единственное, что им необходимо, — это независимость.

В следующий раз мы увиделись перед открытием выставки. Мы снова стояли внутри инсталляции, Алёна выставляла дополнительный свет. Она долго искала нужный эффект, направляя прожекторы в разные точки пространства. 

— Нет, не могу определиться. Наверное, оставлю так, как есть. С таким светом фотографии получаются гораздо лучше, но это ломает идею. Надо выбирать между ощущением, которое я хочу передать зрителю, и качеством той фотки, которую он сделает. Не буду жертвовать пространством, пускай «работают» только две пустоты, плоскость, красный клин, звук и темнота.

Алёна унесла прожекторы и вернулась. Она стояла в центре пространства и смотрела на свою работу. Сейчас в помещение зайдут люди, и объект больше не будет полностью принадлежать ей — он заживёт своей жизнью.

— Алёна, я тогда не успел спросить. Скажи, для чего ты работаешь? Для чего эта работа, что она даст людям? 

— Совершенно не знаю, что она даст людям и нужна ли она им вообще. На самом деле, художник — это эгоист. Для чего он работает? Я думаю, это определено совсем не им. Просто ко мне приходит идея, и она настолько начинает доминировать в сознании, что я не могу от неё отказаться, даже несмотря на то, что для её реализации может не быть необходимых ресурсов. Мало кто знает, но в музее есть ещё одна моя работа, её практически никто не видит. Она находится в закрытом цеху, который только по субботам открыт для зрителей. Эта работа не принесёт мне славы и признания, я сделала её исключительно для себя. Во всём этом, конечно, есть определённый эгоизм, потому что за это время я бы могла совершить какие-то полезные для общества действия. Просто работа меня настолько захватывает, что я перестаю вообще о чём-либо думать, кроме неё. Говорят, что художник якобы должен думать о какой-то воспитательной природе, о духовной — но, по-моему, это ложь. Творческая личность просто транслирует ту красоту, которую видит в своём воображении, вот и всё. Настоящий художник не задаёт себе вопросов «для чего», он делает свою работу «потому что».

— Ну, хорошо, а что ты чувствуешь, когда работаешь? 

— Я чувствую восторг. Я свои работы делаю очень искренне. Мне никогда не было интересно делать свою работу для чего-то. Я её делаю «потому что». Потому что в основе моего творчества лежит восторг. Я что-то увидела, меня это восхитило, и я об этом начинаю думать; начинают приходить образы, и я их воплощаю. Это не значит, что я работаю в состоянии какого-то эйфорического кайфа, совсем нет, это нормальная профессиональная работа. 

 — А сейчас, смотря на эту работу, что ты испытываешь? 

— Я в неё очень серьёзно вложилась эмоционально, интеллектуально и физически, и сейчас она меня полностью заполняет. Конечно, потом я к ней остыну, но сейчас у меня ощущение полного слияния с этим объектом, она начинает мне отдавать энергию. Я не хочу вдаваться в эзотерику, но это так. И, признаюсь, я наслаждаюсь этим чувством. 

 

— Алён, а во что ты веришь? 

— Я верю в людей, часто за эту веру плачу, но ни за что не откажусь от неё.

Как и многие, я сталкиваюсь и с непониманием, и с предательством, но эта вера даёт мне друзей, настоящих друзей, которые рядом со мной долгие годы, хотя наша первая встреча была случайной. На протяжении всей своей жизни я случайно встречаю людей, которые делятся со мной удивительными историями, по которым нужно снимать фильмы и писать романы. Для меня эти истории — базовые части несуществующей теории жизни. 

— Расскажи одну из них. 

— Мне однажды очень пожилая женщина сказала фразу, которая звучит довольно дико: «Не имеет значения ни прошлое, ни будущее, ни дети, ни родители, ни близкие люди, как бы это страшно ни звучало. Имеет значение только то, кто ты есть на самом деле в данный момент времени и кто на данный момент рядом с тобой. Потому что в следующую секунду всё может закончиться, и ты навечно останешься таким, какой ты есть». И эта фраза изменила мою жизнь. И я, по возможности, стараюсь рассказывать эту историю друзьям — такой подход к жизни очень отрезвляет, заставляет ценить время и самого себя.  

— И ты всегда об этом помнишь?

— Стараюсь напоминать себе. Это удивительная фраза, сказанная человеком, просто встретившимся мне на пути, и она очень сильная, она всегда работает. Я в это верю. Вот даже сейчас может упасть этот потолок по каким-то причинам, и что ты сделал на этот момент? Доволен ли ты тем, что сейчас тебя окружает? Кто ты? В принципе, это некое метафизическое отношение к жизни, как в Средние века: ежесекундная готовность к смерти и в то же время задел на долгую жизнь.

Выставка открылась, в комнату стали входить зрители. 

— Скажите, что для вас озарение? — спрашивает один из гостей.

— Озарение? Интересное слово. Вы думаете, что есть такой момент, когда к вам вдруг пришла идея, и всё сразу легко начинает складываться, твою руку что-то ведёт, и вот уже работа готова, а ты даже не успел моргнуть? По-моему, это красивая сказка для непосвящённых. Для меня озарение — это когда в пространстве появляется то, что было в воображении. Я всегда этого момента очень жду. Ты смотришь, как работают перфораторы, как тянутся трубы по стенам, как крепятся  металлические конструкции, и удивляешься, что всё это придумал ты, что ещё час назад это всё было только в твоей голове, а сейчас обретает плоть. Когда по твоей воле создается что-то, чего до этого никогда не было, — вот это для меня озарение. А потом работа начинает проявлять собственные свойства и отдавать информацию, о которой ты даже не мог подумать, и это тоже очень интересно. Вот даже сейчас, когда люди начали заходить в пространство инсталляции, меня поразило, что они отчётливо освещены в центре, но, отходя от конуса, исчезают в темноте, — такая растворяющаяся толпа. Ещё полчаса назад я хотела поставить несколько дополнительных прожекторов, которые бы заполнили светом комнату и убили бы этот эффект. Работа рисует себя сама, и когда ты умудряешься не помешать ей, она полностью раскрывает себя. Может быть, в этом тоже есть немного озарения. 

— Кстати, Алён, что ты думаешь по поводу переизбытка визуальной информации сейчас, к чему это ведёт? 

— В этом есть нечто апокалиптическое, как бы банально эта мысль ни звучала. Я знаю, что эта идея сейчас муссируется вдоль и поперёк, но я недавно заметила очень явное доказательство этому: люди начинают повально собирать свои воспоминания. Ты наверняка видишь, как твои знакомые непрерывно фотографируют себя, транслируют в сеть, как они едят, как они пьют, как гладят ребенка по голове — в общем, всю свою жизнь. Я считаю, что это определённая степень группового психического расстройства. 

Почему люди пишут мемуары, когда стареют? Потому что они хотят оставить после себя след, кинуть камушек в вечность. Вот то же самое и с визуальной информацией. Сейчас у меня явное ощущение того, что человечество в агонии пытается «собирать камни». Социальные сети, транслирующие жизнь онлайн, очень напоминают срочное и быстрое написание мемуаров в преддверии глобальной катастрофы. 

Но, с другой стороны, сейчас подрастает новое поколение, которое, возможно, кардинально изменит вектор развития цивилизации. Недавно я посмотрела видео, где ребёнок полутора лет заходит в комнату, в которой убирается робот-уборщик, а рядом с ним лежит пульт управления от него. Ребёнок быстро производит распознавание образов, понимает, где пульт, берёт его в руки и начинает управлять роботом. Это удивительно. Нам на смену приходит поколение людей, у которых с рождения есть знание, что предметами можно управлять, не касаясь их физически, — это колоссальный прорыв в сознании человечества.

Мы ещё немного погуляли по музею и попрощались. Потом мы стали чаще видеться, Алёна начала заниматься со мной основами композиции и цвета и приглашать на другие свои проекты. Однажды она позвонила и попросила сфотографировать её новую работу, мы договорились о времени, но она перезвонила и попросила перенести встречу: «Сегодня не могу, быстро доделываем работу, и я еду к мужу в больницу, он довольно сильно заболел». Муж в больнице, и она находит время, чтобы вместе с рабочими работать над новой большой инсталляцией и при этом каждый день приезжать к нему и быть с ним. «Какая же она сильная», — подумал я. И вдруг вспомнил фразу, которая теперь, пожалуй, стала  частью и моей жизни: «Не имеет значения ни прошлое, ни будущее, ни дети, ни родители, ни близкие люди, как бы это страшно ни звучало. Имеет значение только то, кто ты есть на самом деле в данный момент времени и кто на данный момент рядом с тобой. Потому что в следующую секунду всё может закончиться, и ты останешься таким, какой ты есть в эту секунду».

Что ты сделал на данный момент? Доволен ли ты тем, что сейчас тебя окружает? Кто ты?

Текст, фото и видео: Виталий Акимов

Нравится