Бронислав Торпанов

43
 

Бронислав Торпанов

Нейрохирург

" Потянулась пеленою тьма египетская… и в ней будто бы я… не то с мечом, не то со стетоскопом. Иду… борюсь… но не один. А идет моя рать. Все в белых халатах, и всё вперед, вперед… "


" Философ, выдумавший столь невероятно нелепую вещь вроде того, что все люди добрые, шел рядом… "

М. Булгаков

Желание помогать людям и быть нужным, пожалуй, сильнее, чем все другие. Оно в основе любого настоящего дела. И я часто оправдываю свою жизнь именно им — всё, чего я хочу, это во что бы то ни стало приносить пользу. Всё, чего я боюсь, это навредить. Слишком много дерьма вокруг. Последнее, что можно себе позволить, это его преувеличение.

Просматривая свои старые материалы, я вишу так много шума, так много разговоров ни о чем, в которых лишь воспевается самолюбие и хвастовство. Я вижу десятки потраченных часов моей жизни и сотни — моих зрителей. Только подумайте, один тинейджер пишет о другом таком же уникуме, выросшем на пост-культуре и не имеющем ничего за душой, кроме каждодневно рвущихся отовсюду клише, — «будь осознанным», «мысль материальна», «живи моментом», «ты всё можешь». Можешь, но только бездействуешь, оправдывая своё безделье псевдотворчеством о «Главном».

Модные фотографии домов, которые построил не ты, и закатов, к красоте которых ты тоже не имеешь никакого отношения. Тексты, которые не прикреплены личным опытом, а являются лишь набором цитат, бездумно вырванными из интернета. И самое противное думать, что этим ты кого-то вдохновишь. Скажи мне, вдохновишь на что?

И ещё, моё любимое и самое страшное — «Всё получится». Почему страшное? Потому что получится, действительно всё, но никто не даст гарантию, что это было необходимо даже тебе и пошло хотя бы кому-то на пользу.

В большинстве своём это «получившиеся», именуемое сейчас модным словом «контент», просто отвлечет внимание зрителя от жизни и укрепит его мыльный пузырь из латте, лайков, скетчей, пленочной фотографии и мира, где все живут в кайф, и никто никому ничего не должен. Еще у тебя, создателя этого уникального «контента», обязательно появятся подражатели, и этого смрада, только худшего качества, станет еще больше. Все продолжат жить моментом и материализовать мысли, даже не задумываясь, кому в голову и откуда они пришли.

Все, обязательно, всё смогут.

Недавно мой знакомый, который почти вдвое старше меня, прямо сказал мне об nэтом: «У тебя есть целый журнал, так пиши о нормальных людях, а то в ряд — одни хипстеры. Вон лучше пойди у старика дворника утром на Литейном возьми интервью, вот у него настоящие истории». У дворника интервью я так и не взял. Но один так называемый «хипстер» недавно меня удивил.

Я встретился с Броней во Владивостоке в баре «РА» на берегу моря. Конечно, только приехав, я сразу пошел туда, ведь там собираются все мои знакомые: музыканты, танцоры, художники, фотографы и татуировщики. В общем, все хипстеры города Владивостока. В принципе, половину книги «365 Незнакомцев» можно было сделать, не выходя из этого бара.

Я знал Броню как одного из лучших скейтеров Дальнего Востока. Мы учились с ним в одной школе, вместе рисовали граффити, потом увлеклись скейтбордингом. Я бросил это дело, научившись делать только косое инвалидное олли, а он, спустя пять лет, сделал бэкфлип на одном из местных фестивалей. Бэкфлип — это заднее сальто на скейтборде. Он был первый, кто сделал этот трюк во Владивостоке. Тогда несколько минут на Набережной стоял дикий ор — рвали глотки и поддерживали Броню даже местные алкаши.

Я помню пьяного Броню, топящего каяк в море, который он сорвал со стены в баре. Каяк был исключительно декоративный, дырявый и непригодный для плавания. Спустя пять минут, весь бар наблюдал крушение этого судна, которое перевернулось носом вверх и медленно шло ко дну, и спасающегося и что-то орущего Броню, плывущего обратно за вторым каяком. Помню, как он еще по детству с друзьями жарил яйца на асфальте главной площади города. Вообще этими яйцами должны были быть атакованы девчонки-педофки, но одно случайно уронили, и оно зажарилось… Вот и решили поесть. В общем, Броня в моих воспоминаниях был самым настоящим оторванным скейтером, который разбивал себе голову на каждом втором фестивале, но зато делал безумный трюк. 

— Бронь, что нового у тебя?

—  Да вот собираюсь уезжать в Хабаровск, поступил в ординатуру, последний день здесь провожу, ты как? Как проекты твои?

— Да понемногу, ищу новых людей, новые форматы пробую. Ты вроде на медика учился. Значит, так и продолжаешь развиваться в этом… Я думал, это у тебя так — формальность.

— Не, чувак, я уже очень глубоко в этом. Я же на нейрохирурга отучился, уже практиковался — провел в качестве второго врача около десятка операции.

— Сложные операции?

— В основном на головном мозге. Не знаю, насколько сложные. Когда делаешь такие операции, уже не думаешь, сложные они или нет. Просто делаешь по схеме, и у тебя нет права на ошибку. За время учебы и с практикой постепенно привыкаешь к этой ответственности, и когда тебе допускают до реальных операций, уже никаких страхов и сомнений быть не может: в твоих руках жизнь человека.

В моём стереотипном мышлении в этот момент пошла огромнейшая трещина. Человек, которого еще минуту назад я принял за обычного старого знакомого хипстера, делает операции на мозге и спасает человеческие жизни.

Вот тебе и хипстер.

Я вдруг вспомнил себя девятиклассником активно изучающим биологию и химию и мечтающего стать врачом. Я вырос в семье врачей, и у меня не было сомнений, кем быть в жизни. С самого детства я знал, что стану хирургом, потому что этого хотела моя мать, и мне тоже была очень близка эта идея. Но в какой-то момент я увлекся литературой. Начал писать, затем фотографировать, и вектор — помогать людям, спасая их жизни, стал меняться на что-то эфемерное и невыразимое.

Узнать себя, выразить свои чувства через творческий процесс, постоянно создавать что-то совершенно бесполезное, но получая от этого удовольствие — это стало поим стилем жизни. Я постоянно писал. Перечитывая сейчас записи тех лет, многое кажется смешным, но чувства с которыми я писал, до сих пор не теряют своей ценности. Меняются формы выражения, меняется темы и стиль, растет уровень эрудиции, но это острое ощущение жизни, эта магия, которая вершится, когда ручка скользит по бумаге, когда щелкает затвор камеры — остается неизменным и всегда манит к себе, хочется испытать его снова и снова. Наверное, это наркотик. Это зов, отвергнуть который невозможно. Если не писать — жизнь становится невыносимой.

Конечно, можно было совместить увлечение литературой, фотографией и кинематографом с профессией врача, но, наверное, я испугался. Последней точкой в моем решении оставить желание стать медиком, стало видео, которое я случайно нашел у мамы на компьютере. Это была макросъемка процесса удаления зуба. Увидев это, я сразу понял, что не хочу смотреть на это всю свою жизнь. Здесь важно именно мое НЕ ХОЧУ. У меня нет непереносимости к крови и других страхов, мешающих мне быть врачом — я просто не захотел, решил, что мне интереснее быть свободным художником или писателем. Тогда я еще не понимал кем именно, и не понимаю до сих пор. Вектор — стать медиком был изменен на постоянный поиск себя, который продолжается до сих пор и вряд ли уже когда-нибудь закончится.

Слушая рассказ Брони, я вспомнил это детское желание и увидел в нем самый прямой путь к тому, чтобы помогать людям — помогать не словом, а делом. Я пересмотрел всё то, что сделал за последние пять лет, которые мог потратить на развитие в медицине, и мне стало грустно.

Всё мое неоднозначное и спонтанное творчество вдруг показалось мне жалкой пародией на реальную помощь, которую может оказать врач. Я увидел в нем суррогат, который заменяет реальное действие — спасти человека, на невнятный образ, на абстрактное желание помочь, которое редко приводит к действию. Это желание движет мной, я яро о нем говорю, пишу, стараюсь зафиксировать его на видео, и тем самым напомнить миру о том, чтобы люди стремились к взаимопомощи. Но всё это почти всегда напоминает мне бег хомяка по колесу. Усилий потрачено уйма, зрителям было весело наблюдать за зрелищем, но результата — ноль.

— Броня, как ты вообще заинтересовался медициной? Сколько помню, ты всегда катал на доске, и для тебя это самым важным было. Я думал, ты так и будешь катать до конца своих дней.

— А кто говорит, что я брошу катать? Мне кажется, что у каждого человека должен быть островок свободы, где он может отдохнуть — забыть вообще обо всем. Я год дежурил в отделении нейрохирургии, навидался такого… Человеку одного дня на дежурстве хватит, чтобы навсегда убежать оттуда. Я не бросил скейт, потому что, когда я на доске, я вообще обо всем забываю.

— С медициной-то как у тебя началось?

— Мне было лет тринадцать или четырнадцать, не помню уже. Я тогда только начинал кататься на скейте и шел на спот. И вдруг увидел мужчину, который упал посреди улицы в эпилептическом приступе, а рядом никого кроме меня не было. Я впал в полнейший ступор, но через несколько секунд пришел в себя, почему-то вспомнил уроки ОБЖ, на которых мы проходили правила первой помощи, и начал действовать: развернул ему голову, чтобы он не захлебнулся рвотными массами, и продолжал его придерживать. Через несколько минут он очнулся, не понимая, что произошло. Я говорю: «Мужик, у тебя была «падучая». И с этого момента я понял, что стану медиком. Все вдруг как будто бы прояснилось: я осознал, что занимаюсь травмоопасным спортом, и в любой момент моим друзьям может понадобиться медицинская помощь. Я закончил школу, поступил в медицинский лицей и просто сошел с ума. Меня, действительно, вдохновила возможность реально помогать людям. Это вообще как миссия — ты вдруг чувствуешь, что обязан дать людям то, в чём они нуждаются. Я чувствую себя невыразимо счастливым, когда мои пациенты поправляются, когда я вижу плоды своей помощи. Я уверен, что в моем случае медицина — это призвание.

— Комфортно тебе было погружаться в профессию? Практику в морге нормально перенес?

— У меня был единственный опыт в морге, и он был не очень крутой. Когда я проходил практику в отделении кардиологии, я познакомился там с мужчиной, и мы с ним разговорились, подружились. Крутой мужик был! На следующий год я прихожу на патологическую анатомию в секционный зал, а там лежит он полностью разделанный… В голове вообще всё смешалось. Я знал этого человека, я общался с ним, разделял его эмоции и чувства, а тут — просто бездыханное тело с всеми внутренними органами, вывернутыми наружу, лежит на столе. Я смотрю на всё это, а в голове только один вопрос: «И Теперь тебя должно что-то пугать в этой жизни?» И всё. Наверное, с того момента я не боюсь ничего, а медицины тем более. Грустно всё это, но это жизнь. 

Мы уже давно ушли из бара, где встретились, и гуляли по городу. Проходя через подземный переход, мы встретили художника, который уже не первый год рисует абстрактные картины.

— Я знаю этого чувака. Разговаривал как-то с ним по поводу его картин. Говорит, что рисует свои грезы и сны: то, чего нет в реальности, но что живет в его воображении. Мне нравится такое спонтанное искусство. В этом плане, я очень люблю работы Кандинского, например. В таком творчестве есть настоящий акт творения: люди не копируют природу, предположим, рисуя закаты, а создают что-то присущее только  им. Есть ремесленники, это, например, типы, рисующие шаржи на набережной, а есть фристайлеры, такие как этот чувак. Вот мне фристайлеры ближе. Я когда на скейте катаюсь тоже чувствую себя таким спонтанным художником. Я просто танцую: вижу препятствие, и как я его преодолею, зависит только от моего воображения. И в медицине тоже все абстрактно. Есть, конечно, строгая теория, но в рамках этой теории у тебя есть полная свобода творчества. Каждый новый пациент — задача, у которой миллион вариантов решения. Это больше относится к экстренной медицине, на которой я специализируюсь. Допустим, у человека, попавшего в аварию, повреждения лица. И только от тебя будет зависеть, какое лицо будет у этого пациента — можно просто зашить повреждения, не стараясь спасти внешность человека, а можно постараться собрать ему новое лицо. Во время операции я стараюсь делать красивые разрезы, аккуратно зашивать их, и у человека остается что-то вроде шрамирования. Многие люди отдают за него бешеные деньги, а я делаю тоже самое, потому что человеку это жизненно необходимо, потому что это избавит его от страданий.

— Всё, что ты сейчас рассказываешь, очень похоже на фильм! Даже актеров не нужно, просто снимать, как мы идем, разговариваем, как ты катаешься на скейте. Это ведь и есть жизнь, её и нужно фиксировать, зачем что-то придумывать. Я очень ценю такие моменты. Надеюсь, у меня когда-нибудь получится научиться качественно фиксировать их.

— Так это, наверное, и есть суть и главная функция кинематографа — показать зрителям, как конкретно ты видишь мир. Первый фильм Братьев Люмьер хорошо это демонстрирует. Они просто показали движущейся поезд, но какой эффект произвели при этом на зрителей. Люди буквально выбегали из кинотеатра от страха. Но потом кино, как и всё остальное, перевели в различение, начали экранизировать спектакли: правда была заменена игрой. Оставались, конечно, режиссеры, которые бросали вызов индустрии и делали авторское кино, но их единицы: Брессон, Бергман, Тарковский… Тогда кинопроизводство стоило огромных денег, им приходилось идти на огромные риски, чтобы снимать то, что считают нужным они, а не продюсеры и всевозможные комитеты, которые выделяли деньги на их фильмы.

— Вот я этому и удивляюсь. Сейчас у каждого есть возможность без всяких затрат снять фильм, но при этом хорошего авторского кино практически нет. А если и есть, то его смотрят на небольших фестивалях, а до широкого зрителя оно, как правило, не доходит. Людей приучили считать кино развлечением, и это печально.

— Так со всем так. Даже в скейтбординге — есть брендовые вещи, модные доски, определенная музыка, фильмы, которые потребляют подростки, подражая профессионалам. И в итоге всю культуру образуют такие подростки, которые не умеют кататься, не работают над собой, а только делают вид. И всем кажется, что скетбординг — это детское бесполезное развлечение. На самом деле, здесь нет ничего общего с детским развлечением, это очень сложно. Я бы посмотрел на мелкого, срывающегося вниз с шестнадцати ступеней и делающего сложные трюки. Да сколько раз взрослые мужики брали у меня доску, вставали на неё и тут же падали, не в состоянии удержать равновесие. В общем, я хочу сказать, что все зависит только от твоего отношения ко всему. Лично для тебя кинематограф может быть чем-то большим, чем просто развлечение, и этого уже достаточно. Для меня скейтбординг — это вообще своеобразная практика. Благодаря ему, я просто поддерживаю своё тело в том состоянии, в котором оно и должно быть. Это как спорт, но я бы не назвал это спортом. Меня возмущает, когда мне говорят: «Зачем ты катаешься, ты же уже нейрохирург практически». Да пошли вы! Вы же не спрашиваете, зачем мужик в сорок лет катается на роликах, вот и от меня отстаньте. Вечные упреки. Лучше бы рассказали, как правильно питаться или научили правильно растягиваться.

— Кстати, почему ты именно нейрохирургию выбрал?

— в фильме Марка Захарова есть такая фраза: «Голова — предмет темный, исследованию не подлежит». Вот мне захотелось отправиться в эту темноту и узнать, как там всё устроено. Я захотел понять, как работает сознание людей на физиологическом уровне. Во многом на меня повлияла книга американского невролога Оливера Сакса, в которой он описывал клинические истории своих пациентов.

— И что тебя в ней поразило?

— Например, история слепого мужчины, у которого развилось стереоскопическое зрение через слух. Сосед этого мужчины был шокирован, когда увидел, как тот ремонтирует крышу своего дома будучи совершенно слепым. Это чем-то напоминает супер-героя Сорвиголову из комиксов Marvel, только это реальная клиническая история. И получается, что возможности наших органов чувств могут выходить за привычные нам пределы. Наверное, мне захотелось узнать, возможно ли расширить свои способности, преодолеть эти границы восприятия и увидеть еще большую красоту мира.

— Я слышал историю про женщину, которая всю жизнь видела только одним глазом и воспринимала весь мир без объема, как фотографию. Но в пятьдесят лет ей сделали операцию и вернули нормальное зрение. И знаешь, она плакала, когда впервые увидела в объеме как идет снег. Она говорила, что это настолько красиво и необычно, будто она приняла галлюциногены. 

— Да, это из этой же книги история. Понимаешь, мы уже обладаем невероятными органами чувств. Только представь, что будет, если мы сможем использовать весь их потенциал. Может быть, у нас вообще есть целый спектр чувств, который пока нам недоступен.

Мы прошли по центру города, по пути встретили несколько общих друзей и вышли к морю.

— Я часто прихожу сюда посмотреть на чаек. Прикинь, им для жизни нужно только море и воздух. Они целый день летают и совершенно свободны. Мне кажется, что каждому человеку нужно найти свой воздух и летать, постоянно летать. Ха! Угарно это звучит всё, — говорит Бронислав.

Так получилось, что мы встретились с Брониславом в его последний день во Владивостоке. Я проводил его на вокзал, где нас уже ждали его друзья, на вид — расслабленные подростки, а на деле — талантливые и деятельные люди. Одна девушка программист и веб-разработчик, сейчас занимается разработкой сайта для одного московского театра, другая — архитектор. Вот, в последнюю минуту до отправления поезда, подъезжает парень на скейте, он — художник, и на днях улетает в Гонконг открывать свою выставку.

Каждый из них интересен, каждого хочется узнать больше. И пускай они не расскажут тяжелые жизненные истории, которые мог поведать дворник на Литейном, с которым, я, безусловно, тоже бы хотел познакомиться, но в них чувствуется свобода, гибкий ум и огромная вера в доброту людей, которая как воздух, в котором хочется летать и летать!

Мы взглядом провожали поезд. Я и друзья Бронислава. Почти все знакомые, кого мы случайно встретили, гуляя по городу, пришли его проводить. Я был в окружении добрых людей. И тут я вспомнил, что моё дело тоже может приносить пользу. Я вспомнил всех своих друзей, которых приобрел, благодаря своему «псевдотворчеству», вспомнил десятки писем с благодарностями и незнакомцев на улице, которые останавливали меня и вдруг говорили, что моё творчество однажды им помогло. Я вдруг понял, что каким-то образом вдохновил многих людей, познакомив их со своими героями. Я почувствовал, что творчество может быть таким же сильным инструментом в спасении жизней, как и медицина. Если медицина пробуждает и восстанавливает тело, то творчество может пробудить дух и интерес к жизни.

Главное — чистота намерений и сила собственной веры. Веры во что? В доброту людей.

Фото, видео и текст : Виталий Акимов

Нравится