Дима Ребус

74
 

Дима Ребус

Художник

Жизнь Продолжается

Я познакомился с творчеством Димы Ребуса в 2014 году на первой выставке Музея Уличного Искусства в Петербурге. Его работы сразу привлекли меня своими нетипичными сюжетами и высочайшим уровнем исполнения. Меня восхитило, что человек не только в совершенстве владеет инструментом, но и глубоко мыслит. Когда возникла идея снимать документальный фильм о художниках, одним из первых артистов, с кем я хотел бы поработать, был Дима. Я, действительно, очень проникся его работами и у меня не было сомнений, что он, как личность, не менее интересен. Это именно тот случай, когда творчество само по себе рассказывает о человеке. Собственно, это было первое, о чем мы поговорили с Димой, когда познакомились.

— Дим, я снимаю фильм о художниках, хотел бы про тебя тоже снять серию, — сказал я Диме при нашем знакомстве в Музее Стрит-Арта, где он делал работу к открытию новой выставки.

Я показал ему примеры работ, которые уже снял в музее. Это были видео-зарисовки о художниках с процессом создания работ и небольшие интервью.

— О, здесь нужно хорошенько подумать, чтобы не сесть в лужу!— сказал Дима, просматривая мои видеоматериалы.

— Некоторые художники говорят о своем творчестве, как о изобретении пенициллина, или как о запуске космического корабля с экспедицией на Марс. Я хочу так же! У меня иногда получается, перед зеркалом, или когда принимаю душ.

— Мне тоже очень неловко про себя рассказывать. Я прекрасно понимаю, насколько может быть неудобно человеку, когда его атакуют, часто праздными вопросами. Бывает, делают материал, не потому, что журналисту интересна личность интервьюируемого, а потому, что он знаменитый и успешный. Мне же хочется думать, что я пишу о другом и по воле собственного энтузиазма. Возможно, мои истории, кого-нибудь вдохновят, — сказал я.

— Я не говорил, что мне неловко. Скажу честно, иногда мне бывает жалко времени на просмотр интервью о том, почему какой-то художник классный, а какой-то не классный. Лично я предпочитаю это понимать непосредственно из его творчества — это экономит мне уйму времени. Но вообще я только рад любой дополнительной информации. Иногда, действительно, сложно разобраться во всем с первого раза, и тогда я стараюсь изучить автора более подробно. Дополнительный материал в виде фильмов, статей и интервью помогает в этом. Ведь за нелепыми каракулями автора может скрываться некая гениальная аллегория, или немыслимые формулы, или SOS сигнал — может его кто-то харасит на работе!? — или самая смешная шутка на этом свете, ну или что-то еще. Но бывает и так, что после просмотра видео интервью я понимаю — только что у меня украли кучу времени! И вот таких «фильмов» я боюсь, как войны и мора.

— Я тебя понимаю. Сейчас очень много видеоматериалов о художниках на том же YouTube. И очень сложно найти хорошие.

— Сейчас абсолютно у каждого есть сцена в виде интернета, и это замечательно. С невероятной скоростью открываются новые, талантливые имена. Но и доступ к хламу тоже упростился.

— Ты не смотришь видео о современных художниках?

— Смотрю. Но на 1 хороший фильм, я посмотрю 1000 плохих. С художниками не все так просто. Если блогер пубертатного возраста ест на скорость бананы и транслирует это на своем канале, мало кто окрестит его гением. А вот с художником уже иначе. Он тоже может до одури жрать бананы на скорость, и уже не мало тех, кто скажет, — «Боже, он же ест их ради того, чтобы пушки перестали греметь! Ради мирного неба! Каков акт! Каков посыл!» Вообще, если быть честным до конца, многие художники очень поверхностны. И я сейчас говорю не только про их творчество. Куча состоявшихся авторов в обычной своей жизни очень глупые люди. Это поразительно! Лично я бы был очень внимателен в общении с творческими людьми. Посуди сам, многие еще в детстве напридумывали себе розовые горы и глаза из которых льют водопады — их сразу окрестили гениями, они и расслабились. Они словно приватизировали фантазию, которая, к слову, есть у всех. У кого-то больше, у кого-то меньше, но она есть у всех. В том числе и у дебилов.

— Я в последнее время чувствую максимальный кризис в плане интервью. Классический формат меня перестал интересовать — это очень далеко от реальной жизни, на мой взгляд. Мне кажется, куда честнее и правдивее будет просто написать своё впечатление от общения с человеком, а не вымучивать у него ответы на конкретные вопросы.

Недавно мы с ребятами ездили помочь в быту одной бабушке — её знакомые сказали нам, что ей одиноко дома, и наш приезд очень бы ей помог. Когда мы познакомились с ней, она рассказала такие истории, которые вряд ли расскажут медийные люди. Мы приехали помочь ей с уборкой, а в результате узнали, что она биолог и большую часть жизни занималась строительством очистных сооружений по всей стране. Она показывала нам папки со своими наработками, фотографии бактерий, сделанных в микроскоп. Подарила нам сборник своих стихов. Оказалось, что она еще и поэт, что она знала всех выдающихся поэтов 70-х и даже была знакома с Бродским, который считал её сильным автором. Показывая нам свои стихи, она сказала, что, к сожалению, многие из них до сих пор не опубликованы, потому что ей было очень сложно заниматься своим продвижением, что у неё не хватило личностных качеств, чтобы рассказывать о себе. Мы были под огромным впечатлением: ребята пообещали помочь ей с выпуском стихов, и я, в своём журнале, тоже обязательно напечатаю их, и расскажу об этой встрече.

Я подумал, может быть впредь только так и рассказывать о людях: описывать встречу с ними, как это было в действительности, сохранять диалоги, но не придумывать какой-то специальный формат вопросов и ответов. Вот я бы и о тебе, на самом деле, так написал и сделал видео. Потому что то, что мы сейчас обсуждаем, по-моему, гораздо интереснее и живее обычного интервью.

— Ну, для того чтобы описать встречу со мной, мое разрешение не требуется. Если бы я с тобой не заговорил сейчас, ты бы описал это так — «Он стоял, рисовал, со мной не разговаривал!» Это же тоже описание. Но я рад с тобой поговорить, — сказал Дима и продолжил рисовать.

— Что за лица ты рисуешь? Похоже на персонажей «Gorillaz», это ими вдохновлено?

— Нет, это просто достаточно распространенный образ. Как и в случае с «Gorillaz», создавать подобных персонажей довольно просто. Схожих образов превеликое множество. Я обожаю «Gorillaz», и, наверное, они имели влияние на меня, но мой персонаж скорее вдохновлен советской мультипликацией, а именно мультфильмами Дёжкина. Там где про хоккеистов, футболистов и прочее. Ты знаком с этим всем?

— Конечно.

Вот, это все те же черные глаза и простые формы. Разница в концепте. Мой концепт заключается в том, что у моего персонажа огромные пустые глазницы, в которых я волен рисовать все, что угодно. Мне было выгодно придумать такой образ, ведь он ни в чем не ограничивает меня. На данный момент существует уже огромная вселенная со своими постоянными героями. Например, в этих темных и бесконечных глазах живет девочка. Она постоянно ходит с фонарем и освещает сюжеты и путь самого персонажа. Она наиболее постоянный герой этого мира.

— Персонаж твой автопортрет?

— Нет. Знаю, что может сложиться такое впечатление, его даже зовут Mr. Rebus, но в действительности это совершенно отдельный персонаж. Конечно, глупо отрицать, что в нем есть часть моего альтер эго, но это естественно — я его создал. Одно могу сказать точно, когда я придумал его в 2007 году, я не использовал свой образ и в последующем никогда не подгонял его под свою внешность, скорее наоборот — я сам стараюсь быть похожим на него. А если и разбирать его внешность детально, то он скорее похож на моего отца, чем на меня. Но это если уже притягивать за уши. Однозначно то, что персонаж никак не связан с моей реальностью и развивается в своей, никак не пересекаясь.

— Может есть смысл издать сказку, со всем этим миром твоих персонажей?

— Я думал об этом, но не уверен что это кому-нибудь интересно. Это же какая-то шиза.
Mr. Rebus часто транслируется в моем творчестве, так как он служит проводником, а в остальном все это рисуется в стол и никому не показывается. Иногда, когда места уже не хватает, я что-то рву и выкидываю.

— А сейчас ты рисуешь революционную толпу, я правильно понимаю? (тема выставки — Великая Октябрьская революция 1917 года)

— Да. По центру сделаю надпись «Underground Aquarellka». Это такой абсурдный и не имеющий смысла лозунг.
Революция 1917 года уже растворилась во времени, как растворялись и будут растворяться все революции прошлого и будущего.

Моя работа по-настоящему раскроется только тогда, когда её закрасят. Толпу словно из гидранта зальют белой краской, и она исчезнет, а на её месте будет что-то новое. От моей революционной толпы останется только память. Работа будет называться «Жизнь продолжается»,— ответил Дима и продолжил рисовать.

В музее Дима рисовал на бочках. 340 нефтяных бочек положены одна на другую и образовывают, тем самым, большую стену. На каждой бочке он рисовал лицо персонажа. Это очень долгая и сосредоточенная работа, которую он не мог нормально вести из-за ужасной погоды. В течение двух недель попеременно шел то дождь, то снег, и было невыносимо холодно. Чтобы хоть как-то работать, Дима и его друг Миша, который помогал ему с этим проектом, разожгли в одной из бочек костер и периодически подходили к нему греться, но огонь постоянно тух, из-за этого требовалась останавливать работу.

Я периодически встречал Диму в музее: иногда он был расположен на общение, и мы обменивались несколькими фразами, но чаще он, как мне казалось, был не в настроении общаться, и я понимал, что в такие моменты его лучше не донимать разговорами. Он планировал уехать через неделю, но в итоге из-за плохой погоды задержался в музее почти на месяц.

За несколько дней до открытия выставки мы встретились с Димой в баре, где собрались художники и команда музея.

— Как дела с работой? Успеешь до открытия? — спрашиваю я.

— Куда я денусь, придется успеть. Очень тяжело, конечно, работать в такую погоду, — отвечает Дима.

— Да я представляю, какое это испытание. Я заметил, что ты в последние дни очень напряженный ходишь.

— Не знаю, я этого не замечаю. Но может это из-за того, что все мои планы сильно сдвинулись, а какие-то мне и вовсе пришлось отменить из-за задержки с этим проектом. Еще у меня очень некстати закончились таблетки, которые я принимаю по рецепту. Я взял строго определенное количество, так как не предполагал, что задержусь в Питере больше чем на неделю. Никак не могу найти рецепт, а без него в аптеках не продают. Звонил своему врачу, попросил сделать мне новый.

— Что за таблетки? Антибиотики какие-то? Ты простыл?

— Нет, у меня проблемы с артериями. Сильные перепады давления выливаются в жуткую головную боль и постоянную инсомнию.

— Это с рождения у тебя?

— Да. У меня нет одной позвоночной артерии. Если не забывать следить за этим, вести нормальный образ жизни и вовремя пить лекарства, то это почти не сказывается на самочувствии, но как только надолго остаюсь без таблеток, становится плохо. Иногда я и без таблеток чувствую себя отлично, например, сегодня, а вот вчера было тяжело. В таком состоянии невозможно работать.

— Ты не думал, что может быть отчасти из-за этого ты имеешь талант? Может быть у тебя мозг из-за этой проблемы работает иначе, чем у остальных, отсюда и твоё творчество.

— Нет, отсюда я имею только головные боли. Очевидно же, что хорошее здоровье дает больше возможностей, больше сил и времени. Очень сомневаюсь, что я рисую только от того, что у меня нет одной артерии. Мы же не в комиксах DC или MARVEL.

— Я заметил, что большинство вещей, которые я сделал в своей работе, я сделал случайно и очень редко прорабатывал всё это заранее. Только сейчас начинаю к этому приходить.

— Быть может, если бы ты проработал, было бы еще лучше. Нет предела совершенству — всегда можно лучше. Можно и нужно. Если у тебя есть это чувство — это хорошо. Если этого чувства нет — это беда. Это означает, что ты уперся в потолок и уже выше не пойдешь.

— А как у тебя?

— Всегда надеюсь, что каждая моя следующая работа будет лучше предыдущей, или как минимум не хуже. Она может быть абсолютно другой. Абсолютно в иной области и отображении. Но она должна быть не хуже. И если вдруг в моем уравнении произойдет сбой, меня охватит чувство даже не стагнации, а деградации. Так как я не делю своё творчество на отдельные работы, а вижу его как единый путь.

Я использую точечный перфекционизм. То есть я использую его не везде, только локально, но на всю катушку. Я знаю что умею рисовать, мне всегда давалось это с легкостью. Но я не вижу смысла тратить слишком много времени на рисунок. Я установил себе определенную планку и могу повышать и понижать её по мере случая и настроя. Для меня это не существенно. То-есть я не использую перфекционизм непосредственно в рисовании, я использую его в проработке концепции, в самом дизайне идеи. И жду этого от других.

— Расскажи подробнее.

— К примеру существует человек который с легкостью печатает тонны текста. Совершенно не напрягается и не устает. Ему это дается легко и просто, вот он и печатает. Но давай предположим, что в этом тексте он демагогию разбавляет графоманией. Доставит ли мне удовольствие чтение того, что он написал? — Нет. Куплю ли я его книгу? — Если и куплю, то только по своей ошибке. Все мы уважаем профессионалов своих областей. Все мы дорожим бесценными открытиями ученных людей, сделавших нашу жизнь лучше. А без честности к делу и к своей профессии, без перфекционизма в решении задачи, мы до сих пор жили бы в каменном веке.
Поэтому для меня важно, как говорил Ричард Фейнман — «Отгородить себя от науки самолетопоклонников» (Карго-культ). Это касается всех областей моей жизни, в том числе и области искусства.

— Кстати о ученых. Я заметил, что сейчас практически не пишут о людях науки, мне кажется, им самим о себе неловко рассказывать, они заняты своим делом и им не до разговоров.

— Полно ученых, которые с удовольствием расскажут и о себе и о своей работе. Вот у них-то тебе и нужно брать интервью! Я вижу в этом только пользу. Но будь готов, просмотров будет меньше чем у интервью с видеоблогером.

— А у тебя сомнений никогда не было по поводу того, что твоё творчество исключительно развлечение для других? Я часто думаю о том, что всё, чем я занимаюсь, это второсортно, что это просто шум. Может быть, он кому-то интересен, но всё это, на самом деле, лишь пыль в глаза, которая ничего не меняет.

— Ну, я тебя поздравляю, если тебя терзает чувство сомнения, значит ты не уперся в потолок. Только дурак во всем уверен. У дурака сомнений нет.
Если говорить именно про творчество — я сомневаюсь во всем, кроме одного, я абсолютно уверен в своей любви к рисованию. В этом смысле я круглый дурак.

Мы еще немного посидели в баре и вскоре разошлись. Оставалось несколько дней до открытия выставки, и Дима поехал в музей, чтобы успеть закончить работу.

Утром перед открытием выставки мы сидели на кухне музея. Дима смотрел расписание мероприятия.

— Смотри, тут оказывается Пахом выступает, будешь у него интервью брать? — смеясь спросил Дима.

— Я не знаю, кто это.

— Актер, художник, музыкант и экстрасенс. Вот ты сидишь и не знаешь кто он такой, а он уже знает, что ты у него возьмешь интервью, — смеется Дима.

Я понял, кто такой Пахом, когда началась перформансная часть выступлений в музее. Я не буду долго говорить о своем впечатлении, скажу лишь, что мне показался скучным стёб и угар в лице Пахома, который напевал в течение 30 минут одну строчку — «Жизнь веселый карнавал».

После Пахома на сцену вышел парень с труппой актеров. Их перформанс, якобы, обыгрывал события революции. Они были одеты в военную форму революционного времени. По факту, исполнитель главой роли декламировал что-то неразборчивое — я услышал только мат — потом группа начала передвигаться по музею, заходя в каждую комнату и нарушая личное пространство зрителей. Закончилось всё танцем на памятнике Ленина, с которого лавиной лился все тот же мат. В моём восприятии это выглядело очень безвкусно и аморально. Меня трясло от какой-то внутренней обиды: как можно было допустить, чтобы на таком мероприятии с довольно значимой темой — 100 лет революции — происходила такая совершенно маргинальная и безвкусная акция.

Когда я сново пересекся с Ребусом, я спросил у него про перформанс. — Дим, как тебе перформанс?

— А что, тебе не понравилось?

— Да мне просто стыдно, как будто за себя. Мои друзья пришли на открытие, заценили работы художников и само место, но чуть ли не выбежали отсюда, как только это началось. Я не понимаю, как можно на такую тему так высказываться: залазить на памятник, кричать одним только матом. Заходили в каждую комнату, чтобы все обратили внимание — максимальный эгоизм какой-то.

— Ну это был перформанс с определенной задачей, с которой он справился. Понравился ли он мне? — Нет. Против ли я такого? — Нет. Но кому-то он понравился, и я его хорошо понимаю. Я вообще считаю, хорошо все то, что не вредит. Мне этот перформанс никак не навредил. Как не навредил, так и не запомнился.

— А у меня не получается на это спокойно реагировать. Я просто не понимаю, как другие люди вообще смотрели это, уверен, многим не понравилось. По мне так это аморально и вообще какое-то богохульство. Все таки для многих людей и образ Ленина, и сама октябрьская революция, это что-то очень личное, это чьи-то воспоминания, это погибшие родственники, это наша коллективная память. Нельзя, вот так, насмехаться над всем этим. Возможно, я преувеличиваю сейчас, но то, что это было безыскусно, это факт, — сказал я.

— Это же жутко субъективно все. Это для тебя вкуса не имело, но о вкусах-то, как известно, не спорят. Повторюсь, для кого-то это было отличное шоу! Задели ли они чьи-то чувства? — не знаю, мои точно не задели. А такого понятия как «богохульство», для меня вообще не существует.

Со мной произошел случай за пару дней до приезда в Питер. Покупаю я, значит, в магазине две упаковки творога, по сто рублей за каждую. Кассирша на кассе пробормотала — «С вас восемь тысяч двести рублей», я расплатился картой и вышел из магазина. А потом, идя домой, в голове лениво гоняю мысль — что-то не то... думаю — творог в стране подорожал... Достаю из пакета чек и вижу, что мне вместо двух упаковок творога пробили восемьдесят две. Я возвращаюсь и говорю — «Сеньора, тысяча извинений, но, тысяча чертей, вы ошиблись, и пробили мне восемьдесят две упаковки творога вместо просто двух». Она после долгой паузы говорит:

— Такого не может быть!
— Может. У вас просто пальчик, до двойки, зацепил еще и восьмерку, случайно, видимо.
— Может быть вы их съели уже!
— За 2 минуты? 82 пачки? При всем желании не смог бы.
— Я бы смогла.
— Потрясающе!

В итоге, мы с охранником магазина посмотрели еще видеоперформанс, где я покупаю только 2 пачки творога, расплачиваюсь и ухожу.
Деньги мне, как и обещали, вернули на карту в течении нескольких дней.
Это я к чему. К тому, что даже такая довольно бытовая ситуация вызвала у меня больше эмоций, чем тот перформанс, который мы видели. Виталь, тут у «Кассини» фаза «Большого финала» на Сатурне, не переживай ты по поводу этого перформанса.

Чуть позже Дима попросил сделать несколько фотографий его, уже законченной, работы для своего сайта. Во время съемки я случайно порезал руку об острую кайму одной из бочек. Кровь быстро залила как руку, так и фотоаппарат.

— Вот это я понимаю профессиональный подход! Рука в крови, но продолжаешь фотографировать! Давай заканчивай, нужно перевязаться, а то у нас тут уже полевые съемки с мест революционных событий какие-то, — пошутил Дима.

После мы еще поговорили немного и попрощались.

Дальше должен следовать вывод, некое обобщение автора, главная мысль. Но её нет. У меня получился не литературный очерк, а скорее документальный. Живой разговор с человеком, серия простых бесед. Это один из моих фрагментов жизни, записанный уже даже не на бумагу, а закодированный в нули и в единицы, цель которого — хоть как-то попытаться зафиксировать время. После общения с Димой, я подумал, сделал выводы и сейчас дал возможность подумать тебе. В результате — всё забудется. Как работа Димы, которая будет стерта через год, так и этот текст пропадет в информационном потоке.

Когда я это писал, мне было интересно. Надеюсь тебе, раз ты дочитал до конца, было интересно это прочесть. А если нет, то и это не страшно. Жизнь продолжается.

Фото и текст : Виталий Акимов

Нравится